ЧУМА 8

Как-то вечером в черно-белой картинке появилась густая зелень. Я качалась в гамаке и читала Сэлинджера (Митька решил приобщить меня к светлой литературе), когда услышала осторожный стук в дверь. Я сразу почувствовала, что это Сашка, что меня крайне удивило: неужели сохранились во мне тонкие ниточки той связи, что была когда-то? Медленно встала, подошла к двери, приоткрыла.

— Зачем пришел? – спросила его.

Сашка не ответил. Протиснулся мимо меня и направился прямо в комнату. Я постояла в задумчивом оцепенении у открытой двери, захлопнула её и пошла за ним. Сашка сидел на полу, доставал из многочисленных карманов своей джинсовки кассеты и складывал их рядком возле себя.

— Послушаем Майка? – спросил, улыбаясь.

Я пожала плечами.

Он достал кассету, вставил в магнитофон, клацнул кнопкой.

— Где свечи?

Меня улыбнуло то, что он спросил, не есть ли у меня свечи, а где они. Будто бы все как раньше. Как раньше. Больно кольнуло ощущение невозврата.

— Саш, я не могу говорить. И молчать тоже. Я не там, где ты.

— Это не так далеко, как кажется. Да, Майк подождет, пожалуй…

Тишина. Тягучая, темная. Раньше и сейчас. Что между ними? Время? Жизнь? Смерть? Линия или круг? Мир не изменился. Просто я из него выпала. Мы разделились на внутри и снаружи.

Тихий голос отражался от стен:

— … я лежал на кровати без сна и представлял, как выглядит то, что ощущается мной как сознание. Спящий вулкан… горное озеро, покрытое льдом… он тонкий, но крепкий… такой глубоко синий и гладкий… сверху на него сыплются паучки… это мысли… они пытаются удержаться, но соскальзывают к краям и падают вниз…

В комнате темно, но я так отчетливо вижу Сашкины лицо, руки, волосы, будто он выхвачен лучом рампы. Очень большой и совсем раздетый, до нервов и сердца. Одинокий такой.

Внезапно из меня хлынул поток слов и эмоций. Я все ему рассказала, все, про Артура, про отца, про таблетки. Я говорила и говорила, хаотично двигаясь по комнате, натыкаясь на стены, царапая оконное стекло, отскакивая от него. Постепенно бешеный ритм сменился на более плавный, черная воронка сузилась, затянулась влажной землей, из неё несмело показались первые тонкие травинки, маленькие, зеленые-зеленые. Я осторожно выглянула изнутри, из своего бастиона-тюрьмы и ужаснулась, ощутив, сколько мутной темной гадости выплеснула наружу. Воздух в комнате вибрировал напряжением. Сашка сидел на полу у стены, закрыв глаза. Рядом стояла банка с горящей свечой. Он таки их нашел. Что-то попало мне в сердце, минуя лед. Я опустилась на колени рядом с другом, уткнулась лбом в его плечо.

— Прости меня.

— За что?

— За то, что вылила на тебя весь этот груз. Это не то, чем надо делиться. Есть вещи, которые лучше держать при себе.

— Если б я не хотел тебя слушать, я не пришел бы вообще.

— Нельзя подвергать друзей испытаниям своими проблемами.

— Да кто тебе  сказал такую ерунду? Вот то, что мы проглядели тогда этого Артура, как он тебя увез – полнейший проёб.

— Я сама поехала. Столько времени осторожничала, а тут просто села и поехала. Я не могу объяснить, зачем. Просто нарвалась, по своей собственной дурости.

— Ты не виновата, что тебе попался эгоистичный ублюдок.

— Саш, он обычный человек. Как многие другие, что живут в себе и знать не знают, что в тех, кто рядом. Не слышат, не могут услышать, не хотят. Теперь и я такая.

— Не такая.

— Эх, Саш. Когда выражаешь себя свободно, не задумываясь ни о чьей реакции, доверяя себе и миру, ты не готов к тому, что другие могут сделать с тобой что-то, чего ты сам никогда не сделаешь. Фишка не в том, чтобы достойно выбраться из какой-то нехорошей ситуации, а в том, чтобы в неё не попасть. А это значит – уметь просчитывать. Я не умею.

— А пробовала? Чтобы так говорить. Вообще, мало кто умеет все всегда просчитывать. Если это вообще возможно.

— Я не знаю. Просто это убивает непосредственность. Когда ты общаешься с другим человеком с оглядкой. Если ты открыт, в тебя может попасть все, что угодно, ранить и даже убить. Если ты всегда начеку и готов защищаться, ты уже не открыт.

— Может, не всем нужно открываться?

— А я не могу так. У меня нет такой автоматики: открыл – закрыл. Да и как выбрать? Если близкий тебе человек, тот, кого ты любишь, родной отец, встречает тебя, всю истерзанную, зуботычинами? Не спрашивает, что случилось, не пытается понять, защитить, утешить, а дубасит, исходя злобой?

— Да, это конечно…

— А самое худшее, что я сама не смогла себя удержать. Ладно, можно оправдываться тем, что я хотела приглушить боль, забыться и все такое. Но я-то знаю, я помню момент, когда отреклась от жизни. Я захотела перестать жить. Я увидела, испытала на себе то, чего не хотела видеть. И принять не смогла. И ни любовь, ни свет, ни все, что было лучшего во мне, не перевесили. Значит, любовь ненастоящая. И я ненастоящая.

— Не значит, Чу. Просто в тебе есть много больше, чем ты осознаешь.

— Нет там ничего, один хлам.

— Не выдумывай. Не надо закрашивать все черным и убеждать себя в том, что остальных цветов не существует.

— Я закрылась и не могу выйти, Саш. Я больше не хочу открываться.

— А по-моему, ты как раз сейчас это делаешь, — улыбнулся Сашка, — Может, покурим?

Мы сидели на подоконнике у открытого окна и слушали БГ. Пахло ночью, дымом и дождем.

— Скоро гроза начнется, — задумчиво произнесла я.

Сашка затянулся и шумно выдохнул. Она началась. Через полчаса. Сашка захлопнул окно и зажег новую свечу.

— Небо еще далеко, — медленно протянул он. – Но ты выберешься.

Август.

Скоро полночь и я лягу спать. Я уже почти нормально сплю. На работе вкалываю, как ломовая лошадь. Заменяю Митьку. Наш Митяй женился. На самой свадьбе мы не были, а после всем коллективом отмечали это великое событие у него на даче. Митяй был счастлив и абсолютно слеп. С довольной покорностью сносил все капризы своей жены. Мне она совершенно не понравилась. Внешне-то хороша – миниатюрная девушка с длинными рыжими волосами, томным взглядом и чувственным ртом. Но я увидела в ней акулу, не знаю почему. Акула и все тут, никаких других ассоциаций. Вела она себя по-дурацки: обхаживала нашего главного, презрительно щурилась на девчонок, крутила задом перед курьером и капризно надувала губки, когда Митька просил её не курить так много. Бедный Митяй, она ж его съест, даже не прожевывая. Никакой секс того не стоит. Или он все-таки любит? Она-то уж точно нет. Курьер весь вечер таскался за мной с несчастным видом, все пытался что-то сказать и не мог выдавить. Наконец признался, что я ему нравлюсь, и он хотел бы познакомиться поближе. Я сказала ему, что это пройдет, когда он повзрослеет. Вообще-то, ему восемнадцать, но по сравнению с тем, как я себя сейчас чувствую, он просто детеныш несмышленый. Он обиделся. А я ушла есть шашлык. Иногда я думаю – кем меня видят окружающие? Главный считает меня дерзкой оторвой, девчонки – прибабахнутой хиппи, курьер – гордячкой, взрослые мужики – аппетитной штучкой. Ха! Им просто не надо углубляться, незачем, все они читают лишь то, что внутри у них самих. И раскрашивают все под себя. Я помню, мне было лет десять. У магазина стояла коляска, а в ней малыш. Он был такой здоровский, еще чувствующий мир, не переученный, хотя и не мог этого осознать, как и я тогда. Я присела на корточки возле него, и мы улыбались друг дружке, как сообщники. Соприкасались пальцами. И тут сзади на меня обрушился удар. Мамаша, выйдя из магазина, приняла меня за мальчишку и почему-то решила, что её ребенку грозит опасность. И не нашла ничего лучшего как влупить мне сумкой по башке. Я все это в ней прочла, я поняла, почему это случилось. А она меня нет. Я просто пошла прочь и долго ревела в кустах от обиды. Не на эту глупую тетку, а на то, что мои светлые чувства исказили до совершенно обратного. Во мне не было того, что она придумала. Тогда я еще не знала, что другие тоже не слышат, не пытаются даже. Им все равно. Артуру. Отцу. Соседям. Коллегам. Всем? Наверное, нет. Друзья ближе, но. Неважно. Для них я Чума, своя в доску, как бы они ни ошибались или были правы. Я думаю, Сашка видит во мне больше, чем говорит. Может быть, даже больше меня. А что вижу в себе я? Ой-ей. Я гляжу в зеркало и думаю: почему Бог поместил такую большую мятущуюся душу в это тесное тело, которому нужны пища, вода, сон, тепло и еще невесть что, чтобы поддерживать жизнь? Иногда мне хочется выбраться из него и ощутить отсутствие границ. Парить над всем и видеть, слышать, понимать, но не участвовать, не влиять, не желать. Хочу быть ветром. Или морем. Хочу свободно превращаться. Мне бы только постичь эту главную мудрость: зачем я здесь и кто я есть на самом деле.

Я живу с ощущением, что каждый мой день – последний. Странное чувство. Утро – и вся твоя жизнь помещается в этом дне и заканчивается вместе с ним. Ни к чему суетиться, все равно ничего не успеть. Можно лишь попытаться увидеть то, что от тебя скрыто. И это самое «то» находится в самых простых вещах. Но они тебе кажутся сложными.

Осеннее смуглое солнце играет на куполе собора, приманивая бликами птиц. Люди повсюду. У них заботы и думы, эмоции и слова, спонтанные и запланированные действия. Я гляжу, как мимо меня проплывают островки чужой жизни, большие и маленькие, звонкие и тихие, полупустые и заваленные мусором. Я не трогаю их больше, не схватываю все подряд. У меня нет единого ритма со всем миром, как раньше. Я знаю, что как-то звучу в нем и как-то выгляжу, но мне не удается понять – как. Я лишь наблюдаю за тем, что происходит вне меня. Бесстрастный созерцатель.

Недавно я навестила родителей. Мама возилась в кухне, отец еще не пришел с работы. Увидев меня, она почему-то коротко расплакалась. Смахнув слезы, стала накрывать стол в гостиной, торопливо так, будто я могу исчезнуть. Я сама заварила чай. Хлопнула дверь – это отец. Сердце шевельнулось, толкая льдинки. Он вошел в кухню, я встала ему навстречу.

— Здравствуй.

Он глядел на меня во все глаза, словно увидел впервые. Нервно сглотнул. Подался навстречу, остановился. Я подошла сама. Скользнула в забытое объятие. От него пахло кожей, табаком и одеколоном.

Потом мы сидели за столом, ужинали, пили чай. Я рассказывала им о своей работе, о коллегах, об учебе. Нечаянно заметила, что отец прячет руки под скатерть. Поняла, что хочет скрыть дрожь. И я увидела, что он совсем не злой и не грозный, просто уставший и уже не очень молодой мужчина, со своими чувствами, проблемами и ошибками. Просто человек. Мой отец. И как же мало я о нем знаю.

Они пошли проводить меня. Мы шагали по городу втроем, как когда-то давно, в моём далеком детстве, и таял синий лед во мне, и щипали глаза невыплаканные слезы. Как бы и что ни сложилось, все-таки я не одна. Я не могу их оставить. Им это нужно. Мне все еще тоже.

Я сижу на подоконнике и погружаюсь в мягкий вечерний свет, гляжу, как он играет на стенах и полу моей комнаты. В храмах начинается служба, и по всему городу несется колокольный перезвон. Мне нужна вера. Я думаю, что Бог есть. Но он еще не со мной. Как же его найти?

Сентябрь

Я люблю смотреть на огонь. Свечи уже догорают, за окном сереет. Скоро утро. Сейчас распахну окно и глотну прохладного осеннего воздуха. И в комнате будет пахнуть дымом от сжигаемых листьев. И нужно сорвать с окна эту жуткую белесую штору, чтобы не слепила меня своей бледностью. Мне вовсе не плохо, нет. Эта мягкая грусть, эта нежная тишина заполняют меня, и все внутри становится замшевым и прохладным. И даже вороны за окном каркают мелодично. Кажется, я полюбила бессонницу. И свое одиночество. Только в нем я слышу то, что сейчас проходит мимо, с чем когда-то я составляла единое целое. Продлить бы этот медленный, плавный ритм. Не хочу, чтобы было утро. Когда в окно брызнет свет, все очарование исчезнет. И мне снова придется жить среди людей, которые меня не слышат, никого не слышат. ТАКИЕ тоже живут – шепчет голос внутри меня. И ты научишься. Как все.

Опубликовано 07 Апр 2013 в 11:02 дп. Рубрика: Без рубрики. Вы можете следить за ответами к этой записи через RSS.
Вы можете оставить отзыв или трекбек со своего сайта.

Ваш отзыв

 
-
-